Тридцатилетие Всесоюзного Ленинского Коммунистического Союза   молодёжи  на Столовой горе.

      Прошло чуть больше месяца. Студенты начинали привыкать к новому образу жизни и к новым своим товарищам. Но однажды, когда закончилась очередная лекция по неорганической химии, в лекционный зал вошли парторг и комсорг института вместе со старостой курса. Комсорг объявил, что лекций больше не будет, так как завтра нам всем предстоит подняться на Столовую гору в честь тридцатилетия ВЛКСМ (для не сведущих – Всесоюзный ленинский коммунистический союз молодёжи). При отказе могут попросить из института. Прогулка будет длиться всего один день. В шесть утра студентов всех курсов, кроме пятого, отвезут в ущелье Армхи, откуда и начнется подъём на гору (высота более 3000 метров!). Вечером у подножия Столовой всех будет ждать транспорт. Прогулка не очень трудная… Марфа знала по рассказам побывавшим там, на вершине знакомых, о том, что южная сторона горы трудна только самим  пологим подъёмом, не таившем никаких неожиданностей. А северный склон, обращённый к городу, был весь изрезан трещинами, обрывами и пропастями. Ниже каменной части горы располагались вековые леса . Деревья держались корнями за изрезанные склоны, опускались в другие, менее глубокие ущелья, затрудняя спуск. Марфе всегда хотелось побывать там. И теперь это желание могло исполниться!

     Когда Марфа заявила дома о предстоящем мероприятии, мама воспротивилась такой «глупости», «как посылать детей осенью в горы». Там может пойти снег и произойти «Бог знает, что». Но выдвинутый Марфой аргумент о грозящем за непослушание исключении из института заставил маму согласиться  с условием, что её дочь оденется  в поход так, как решит она, мама. Марфа взглянула в окно – за окном стояло золотое бабье лето. Все деревья были в золотом убранстве и багрянце листьев. По голубому безоблачному небу плыли в неведомые страны  серебряные паутинки. И люди ещё были одеты по – летнему. И совсем не хотелось верить маминому предсказанию.

 В шесть часов следующего утра Марфа появилась во дворе института.

 - Ты собралась на северный полюс? – издевались надо нею друзья.

 Мама постаралась – она велела натянуть на себя белый  ручной вязки свитер с коричневым орнаментом, такую же шапочку и новенький папин ватник. Но вместо юбки Марфе пришлось сунуть ноги в ватные отцовские брюки. И ватник, и брюки были спецодеждой ведущего инженера Энергетической системы во время его работы на огороде, который располагался в нескольких километрах от города, куда не ходил никакой транспорт. Этот огород  помогал выживать в тяжелые послевоенные годы.

 Насмешек в этот день   Марфа наслушалась сполна и,  стащив с себя ватник, засунула его в небольшой рюкзак с бутербродами.

  В институт студенты прибывали так долго, что  собравшиеся устали ждать опаздывающих. Наконец,  все разместились в грузовиках, устроившись на полу кузовов. Территорию института покинули только в 11 часов дня. Потом старые трёхтонки, ровесницы первокурсников, двинулись в сторону Чугунного моста, пересекли Терек и  выехали на Военно-грузинскую дорогу. Миновав Редант, бывший военный редут времён кавказских войн, они скоро оказались напротив ущелья Армхи, которое соединяется с этой дорогой. Здесь  беспокойный студенческий народец выгрузили и направили в длинную очередь из студентов вузов, учащихся техникумов, фабрично-заводских  училищ и военных курсантов. Змеящаяся очередь выстроилась  к шаткому, висящему над потоком Терека, сооружению. Мост качался из стороны в сторону, шум реки заглушал испуганные крики девчонок. На правой стороне Терека ребята – альпинисты  принимали отважных путешественниц в свои объятия.   Переправа затягивалась. Марфа разглядывала крутые горные склоны  горного ущелья, вдоль одного из которых тянулась Военно- грузинская дорога  с цепочкой автобусов и грузовых машин со всё новыми и новыми участниками похода. Среди людской суеты Марфа заметила свою одноклассницу и теперь и однокурсницу Линку. Она воровато оглядывалась, оценивая обстановку. Не увидев знакомых,  хитрая лисичка остановила ехавшую в город легковую машину, юркнула в неё и укатила домой. В суматохе этого никто не заметил. Марфу всегда поражала способность некоторых людей быстро выбирать наилучшие для себя варианты поведения. Следовать примеру Линки Марфе не хотелось – впереди Марфу ждало захватывающее приключение…

   Когда Марфа подошла к непрочному и качающемуся мостику, многие боялись встать на колеблющиеся доски. .Девчонки взвизгивали и застывали в ужасе перед стихией воды, бушевавшей у них под ногами. Марфа смело двинулась над бушующим потоком. Серая масса воды бурлила и грозилась бедами. Было страшно. Но, подумав, что по этому мосту ежедневно передвигаются десятки  местных жителей, Марфа вздохнула и легко преодолела препятствие. Так же вела себя и Лия..

   Потом начался подъём в ущелье. Марфу давно интересовало, как выглядит оборотная сторона знаменитой горы. Где – то там, на склоне располагался противотуберкулёзный санаторий, когда – то построенный её дедом. К санаторию они  не попали, а  остановились у развалин какого – то, вероятно  ингушского, селения. Ингуши уже здесь не жили. Их всех 23 февраля  1944 года насильственно депортировали на земли Казахстана.  Четырнадцатилетней Марфе пришлось быть свидетельницей этого постыдного явления. Возможно, в этот сентябрьский день 1948 года  одна она вспомнила об этом страшном событии, происходившим здесь четыре года назад.

     Надвигалась ночь, и кто – то сказал, что здесь все будут ночевать. Об удобствах никто  не позаботился. Такая безобразная организация перемещения в горах нескольких тысяч человек  была преступна, грозила всяческими бедами.  Главным в этом постыдном мероприятии   являлось выполнение   постановления очередных партийных чиновников о штурме знаменитой горы  с последующим рапортом в заоблачные выси о победе!

     Пока Марфа и Лия искали более или менее ровное место, стемнело.   Потом в ущелье разгорелись огоньки костров,  разведённые наиболее предприимчивыми туристами, возможно, ребятами воинских училищ, которые тоже собирались покорить гору. Антона Марфа среди участников восхождения не заметила. Грешным делом она подумала, что Антон повторил поведение Линки.

      В наступившей темноте  найти знакомых было практически невозможно. Марфа вытащила из рюкзака свой ватник и обе девушки, усевшись на нём и прислонившись спина к спине, закусив бутербродами, попытались заснуть.

   Заснуть им не удалось – было неудобно и довольно прохладно. Рядом в развалинах  оказались заросли крапивы, от которой их защитила одежда. но которая  успели обжечь кисти рук.  В шесть утра весь лагерь, ночевавший на южном склоне, начал подъём. Склон, покрытый выгоревшей травой, был достаточно крутым, и двигаться по нему было  трудно. Многие, не привыкшие к такому виду физической нагрузки, усаживались на торчавшие по пути камни. Некоторые, не выдержав трудностей и понявшие, какова организация похода,  начали спускаться назад. На половине склона десятка два первокурсников объединились, вытряхнули из рюкзаков и сумок остатки еды и занялись завтраком.. Нестерпимо пекло не успевшее остыть осеннее солнце, хотя окружающие горы закутались в туман. Хотелось пить. Когда к часу дня добрались до вершины, солнце скрылось в неизвестно откуда появившиеся облаках. Вершина представляла собою ровную наклонную поверхность с многочисленными торчащими скалами и какими-то ямами с грязной водой с  остистыми листьями куги – болотной травы. Здесь уже  пятнами лежал снег. На снег набросились испытывающие  жажду.  Спускавшийся по пути их подъёма знакомый студент закричал, что такой снег есть нельзя. Дул холодный и резкий ветер. Марфа,  натянула на себя ватник, мысленно поблагодарив маму.

     Ожидаемого вида родного города увидеть не удалось – в терской котловине, где располагался город, клубились тучи. И край пропасти тонул в густом тумане. Пошел дождь с примесью снега. Заметив в тумане человеческие фигуры, обе девушки направились к ним и оказались на краю другой пропасти. Между скалами была видна тропинка, очевидно, вытоптанная козами и овцами.. Но. скоро тропинка, на которую они ориентировались, исчезла. Теперь спуск продолжался без всяких ориентиров. Позже Марфа удивлялась самой себе, почему она не повернула назад, ведь основания для этого были. Несомненно ею, как и многими другими,  руководило любопытство, желание понять, как устроена Столовая гора, видимая из всех окон города. В ясные дни можно было наблюдать невооруженным глазом все эти пропасти, крутые спуски, лесные массивы, причудливо громоздившиеся друг на друге  скалы.

      Неожиданно Марфа и Лия натолкнулись на группу альпинистов, которые звали их и предупреждали об опасном обрыве на  пути. Ребята выстроились вдоль карниза, с которого начиналась, терявшаяся в тумане пропасть, и поддерживали  оказавшихся здесь людей. Никакого плана движения ни у кого не было. Но те, кто был знаком с горами  стихийно объединились  и предупреждали  возможные падения. Большие и маленькие, покрытые красноватыми мхами, скалы осторожно обходили, держась за выступающие части горных пород и росший между ними кустарник горных азалий, уже потерявший листву

   В другом месте тоже стояли альпинисты и контролировали перемещение массы людей.  Пропасти находились за их спинами. Пожалуй, это была единственно хорошо организованная служба спасения. Из – за усиливавшегося дождя сапоги Марфы начали скользить и она усилила внимательность, одновременно не выпуская из своего поля зрения Лию.

   Спускаться вниз было легче, чем подниматься. Но от напряжения  болели мышцы голеней. Рядом кто – то  неразличимый в тумане, смеялся, кого-то звал. Иногда из тумана  или облака, примостившегося на северном склоне, выныривала чья –то фигура, махала рукой, что – то кричала и снова, поглощённая туманом, исчезала. Становилось темнее и сумрачнее.

   . Когда каменный пояс остался позади,  впереди обнаружились более пологие склоны  (это уже была коса горы, хорошо различимая из города) альпийских лугов, за которыми начиналась лесная зона. Громадные буки, чинары со стволами в три обхвата, единичные сосны… и новые скопления деревьев, лепящихся по склонам… Удивительно, обе девушки не испытывали страха. У них не было другого выхода – надо обязательно спуститься. Здесь они были не одни, где – то рядом передвигались их товарищи. Скоро снова начались обрывы с торчащими в них  скалами. Приходилось цепляться за мелкий подлесок.  Ноги скользили по опавшей листве, устилавшей склоны в более пологих местах. Неожиданно на крутом месте Марфа не удержалась и промчалась сотню метров  вниз вместе со стекавшей по склону  глинистой массой. Туда же угодила и Лия. Марфа едва успела перехватить её.  И тут неожиданно Лия расплакалась. Марфа утешала её, как могла и сказала, что плакать они будут дома, когда отсюда выберутся. Потом по тому же пути к ним примчалась и девчушка лет 14 из профессионального  заводского училища. Марфа и Лия вытащили её из грязевой ловушки.

- Тётеньки, можно я пойду с вами? Я отстала от своих и я боюсь. 

  «Тётеньки» не возражали. Теперь в полной тишине они двигались уже втроём. Крики, слышимые ими раньше, прекратились. Марфа даже  подумала, что они попали в какое-то боковое ущелье или лесную балку. Стало совсем темно и теперь три девочки определяли местонахождение друг друга по голосам. Потоки текущей сверху почвы или глины иногда увлекали кого - то из них за собой. Марфа снова упала, теперь на спину. От серьёзной травмы спас рюкзак, висевший за спиной и сгладивший падение. Казалось, что этому трудному спуску не будет конца. Наступила ночь.

   Теперь они передвигались ощупывая землю, стволы деревьев и кустарник. Наконец, склон закончился. Где –то шумела вода. Возможно, это был Терек.  Потом они снова  услышали голоса и крики.

- Это наши,- сказала обрадовано девочка,  - я пойду к ним.- На её крики кто –то откликнулся, девочка ответила и исчезла.

 А Марфа и Лия стояли на ровной поверхности убранного поля. Впереди небо казалось светлее.  Там был  город. До него от подножия горы было 13 километров.  

   Неожиданно  путешественницы замерли и притаились, увидев фигуру мужчины в плаще с капюшоном, двигавшуюся по краю поля.   Таинственная фигура медленно исчезла. Что делал здесь в середине ночи этот человек?

    Девушки шли почти в полной темноте, огибая заборы – жерди чьих – то огородов, проваливаясь в ямы, натыкаясь на отдельные деревья и кустарник, падая, понимаясь и помогая  друг другу, стараясь не шуметь, боясь новых неожиданных встреч. Шли долго, пока не увидели свет колеблющегося на далёком столбе фонаря и силуэты домов окраинного посёлка.  Под ногами уже была булыжная мостовая и сверкали огни городской гидроэлектростанции. Потом был мост через овраг, по которому к Тереку стекали воды дождя с Осетинской слободки, мокрый асфальт тротуаров, мокрые деревья, лужи, спящие дома, знакомя с детства улица Свободы  и их   отцы, оба в брезентовых плащах и с фонарями «Летучая мышь», направлявшиеся на поиски. На углу их дома под дождём стояла мама.

       Когда уже дома с Марфы снимали грязный ватник и мокрые брюки, оказалось, Марфа не промокла. Она только расплакалась от бессилия. А Лия в такой же ситуации смеялась .

    На следующий день в аудитории собралась лишь  половина студентов их курса. Они беспечно смеялись, рассказывая, как Юрий С. заболел высотной болезнью и положил в рот коробку спичек чтобы она «не промокла». О грозившей беде никто не хотел вспоминать потому, что часть их товарищей ещё оставались в горах. Они провели ночь на скалах и их снимали оттуда мобилизованные альпинисты. Никто не пострадал. Или это сведения были скрыты? Местная пресса отделалась молчанием, явно скрывая безобразную организацию неудавшегося восхождения. В те времена о неудачах говорить было не принято. Победной реляции не последовало. Да и в последующее время разговоров об этом взятии вершины Кавказа тоже не было... 

                            МОЙ   ВЛАДИКАВКАЗ

   Прекрасный Белый зал с высоченными колоннами и кариатидами, поддерживающими стеклянный потолок, с громадными картинами, покрывавшими пространство стен, постепенно заполнялся людьми.  Я сидела в своём кресле, которое незадолго до начала было поднято крепкими мужскими руками на два пролёта высокой мраморной лестницы, и всматривалась в силуэты в проёме высоких дверей. Свет в зале был слегка приглушен, что затрудняло мою ориентировку в окружающем. Из общей массы стали выделяться знакомые облики, и я тут же оказывалась в объятиях мой московских, а ранее – бывших владикавказских друзей, радостных, оживлённых, говорящих мне много добрых слов и дарящих мне букеты весенних цветов. Думаю, некоторые из них не были уверенными в осуществлении моей мечты и, тем более, в осуществлении её в одном из  главных центров  российской культуры.

  .  У входа посетителей встречали приветливые и милые помощницы Церетели. А вокруг меня собрался маленький филиал владикавказского медицинского института, мои родные и наши московские друзья. Здесь были мои бывшие студенты, коллеги, их родственники и даже внуки. Мелькнула и моя бывшая пациентка… Я не успевала отвечать, уделять внимание каждому, кого привела сюда любовь ко мне и интерес  к Кавказу, Северной Осетии и нашему Владикавказу. 

  Гости рассматривали мои графические иллюстрации старого Владикавказа, выполненные в размерах а-4  тушью и пером.  Мои «картинки» в красивых рамках были расставлены на столах по периметру зала. Я видела, как некоторые из посетителей этой импровизированной выставки  о чём – то говорили, всматриваясь  в рисунки, что – то узнавали, звали других приобщиться к своим впечатлениям

    Публика оживилась, когда в зале появились сотрудники Представительства Северной Осетии при Президенте России во главе с постоянным полномочным представителем А.Б. Тотооновым и представителей осетинской диаспоры в Москве.

   Потом началось представление  моих работ. Сотрудники Академии ранее ничего не знавшие обо мне, ориентировались на мою книгу «Мой Владикавказ». Потом микрофон взяла я и начала свой рассказ о старом Владикавказе. Я говорила, что ничто так не объединяет людей, как культура. Что в Центральном Кавказе таким объединяющим началом был наш удивительно красивый город и его культура, которая была представлена не только русским населением, но и  живущими в этом «маленьком Вавилоне» представителями многих народов Кавказа.  После поэтических представлений Кавказа Пушкиным и Лермонтовым интерес российской и мировой  общественности к Кавказу значительно возрос, и в нашем городе побывали не только четыре русских императора, но и представители, культуры: музыканты, писатели и поэты, знаменитые артисты, путешественники и учёные, художники, которые стремились запечатлеть в своих полотнах удивительный мир Кавказа.

     Я говорила о том, что нам необходимо как можно больше рассказывать  современному обществу о нашей, кавказской культуре. Говорила о том, что удивительный город  создан поколениями наших предшественников, создан их руками, их умом, их любовью к  Кавказу. Владикавказ, самая южная точка России представляет в себе  сплав европейской, русской и местных национальных культур. Не случайно здесь со своим оркестром выступает Валерий Гергиев, начавший здесь в стенах старинного музыкального училища свой профессиональный путь.  Здесь, в наше время разочарований, продолжают, как встарь,   выступать известные российские музыканты, устраиваются художественные выставки при нарастающем интересе населения маленькой республики. Говорила я долго, готовая остановиться при первых признаках утомления у моих слушателей. Мои слова сопровождались показом слайдов на экране.

  Зураб Церетели вошел в зал стремительно, моментально сориентировался в окружающих. У него очень внимательный, «цепкий» взгляд и внутренняя сосредоточенность. Движения быстры, порывисты, живостью своей не соответствуют возрасту. Он галантен. Целуя мне руку, поздравил с удачной выставкой, похвалив мои «художественные» способности. От массы впечатлений я растерялась, особенно, когда мне преподнесли документ, в котором отмечалась моё участие в делах культуры и любовь к Родине, к нашей истории. Другой такой похвальный лист преподнесли мне от имени президента Северной Осетии Т.Д.Мамсурова. Этого я никак не ожидала. Вечер «имени себя» не был в моих планах. Но опубликованные  в СМИ сообщения о вечере в честь Владикавказа позволяют надеяться, что новые поколения проникнутся сознанием, что Владикавказ надо беречь, что старую его часть следует превратить в некий музей под открытым небом, что всякие новые веяния исказят облик города с более чем двухсотлетней историей.  И ещё я думала о том, что все, кого занимает история Владикавказа, могли бы собраться и написать книгу – путеводитель по городу-музею, отмечая давно забытые имена архитекторов и строителей, подчёркивая особенности архитектурных стилей, красоту окружающих город горных пейзажей. Этот путеводитель возьмут на вооружение учителя младших классов и на особом уроке поведут за собой ребятишек, и будут показывать им  достопримечательности, одновременно развивая  любовь к городу и желание его сохранить.

     Церетели пришел к нам с какого-то совещания и торопился ещё на два следующих. Откуда у него в его возрасте такая энергичность? Ответ я дала ранее.

  Мы никогда не были знакомы с ним раньше. Слишком малой величиной я была. Да и вообще находилась не в его, а в другой галактике. Но он исполнил мою просьбу. Два года что – то не сходилось. Моя тема была так мала по сравнению с объёмом его работ. Но Зураб Константинович не забыл и организовал эту памятную мне  выставку. И нашел время познакомиться со мною и со всеми, кто пришел на этот вечер. Он человек слова?

   Для меня в характеристике настоящего и достойного мужчины лежит одно качество –  преданность семье и спутнице жизни. Церетели 34 года был таким семьянином и верным однажды данному обещанию.  Он надёжен?

   Знал ли он раньше о моём городе? Смею предположить, что  - да! Один из владикавказских и уважаемых в городе его жителей очень давно рассказал мне, что инкогнито Церетели бывал здесь. Тогда, когда ещё не существовали в нашей стране пассажирские перелёты, кратчайший путь из Тбилиси  в Москву проходил по Военно-Грузинской дороге до Владикавказа, а далее поездом до Москвы. Читая в   биографии Зураба о его семье, я тут же представила путешествие юного Зураба вместе со своей избранницей в Москву, где они заключили брак, длившийся много лет, пока болезнь не разъединила их смертью. Влюблённый юноша Зураб повез свою будущую жену в Большую Россию, вопреки желанию родных устроить его жизнь с девушкой по их выбору. Зураб всё решил сам, как и подобает настоящему мужчине. А я думала о путешествии двух влюблённых людей по серпантинам Млетского спуска знаменитой дороги…Кто он, это Зураб? Романтик? Да, романтик.

   Романтичность его личности рождает добро, с которым он относится к окружающим его людям. Романтичность видна в его немного смущённой улыбке. Он не мог отказать и мне в моей просьбе  именно в силу своей природной доброты.

   Короткое наше знакомство много рассказало мне о нём. Например, увидев сделанное мною в манере папье-маше распятие, он решил сделать мне ещё один подарок – выполнить его в бронзе. Это трудная работа, я знаю. Получится ли? Думаю – да! Я покажу его Вам.

   Я не вдаюсь в анализ его творчества. Я на это не имею прав. Но Зураба, Зураба Константиновича Церетели, как человека я, кажется,  поняла

                    Кто он, этот Зураб?

  Кто он, этот Зураб? Зураб Церетели… Зураб Константинович     Церетели…

Я, человек, далёкий от искусствоведения, задаю себе этот вопрос на протяжении не одного  десятилетия.   Кто он? Художник – романтик? Великий скульптор? Мастер?

                     В конце шестидесятых в нашем доме появился цветной телевизор, привлекший внимание наших друзей и соседей. Однажды, включив его, я увидела на экране цветы такой насыщенности светом и цветом, что, пораженная их красотой, замерла. Картины с невероятными радостными изображениями цветов  плотно висели на стенах какого – то помещения, напомнившего мне пролет лестницы.

Кто он, этот неведомый мне художник? - подумала я, – Он,   несомненно,  южанин. Так может      писать только темпераментный человек.

  Экран потускнел. Сказочная радуга цветов исчезла, передача закончилась, оставив в моей памяти незнакомое имя – Зураб Церетели.  Грузин!!! А, значит, почти родственник. Он, как и я родился на юге России, на Кавказе. Его родина находится всего на расстоянии 90 километров по прямой от моей. Нас разделяет Кавказский хребет, а объединяет Военно-грузинская дорога, эта поэма в камне. В камне головокружительных пропастей, голубого эмалевого неба с горными орлами над головой. Я и Зураб почти сверстники и земляки.

   А, если он грузин, да ещё грузинский мужчина, то его искусство рождается его генетикой потому, что только грузинские мужчины рыцари первоначально. И не от кого я не слышала столько восхищённых слов по поводу моей особы. Грузины чувствуют женщину возможно так же, как и все другие мужчины в мире, в том числе и наши русские, но они умеют это сказать! От их комплиментов начинаешь чувствовать себя увереннее и даже считать, что в «этом что-то есть». Даже старые женщины ощущают себя защищёнными и слабыми в присутствии такого человека.

    Врождённый грузинский темперамент рождает энергию творчества, которую я увидела в картинах Зураба. Я любила, оказавшись в других городах бывать на выставках и в художественных музеях. Я видела там много хороших художников, но их имён не запомнила. «Цветы» словно передали мне энергию для их запоминания.

   Прошло несколько лет, и я снова увидела в  каком-то журнале уже знакомое мне имя, но связанное с Пицундой, где его называли мастером керамики, рельефов, украсивших однообразные здания курорта.

Кто же он? Художник – декоратор?

    Прошло ещё много лет. И снова имя Зураба Церетели стало попадаться мне в контексте новых статей, но уже с негативным оттенком. Моя жизнь в конце девяностых переломилась надвое – после потери родителей, с которыми я была всегда рядом до их последних минут, на меня обрушилась беда, страшная болезнь суставов. Не  возрастной полиартрит, а самый злой из существующих – ревматоидный.. Он сделал любимого мною Ренуара инвалидом, погубил деятельность южно-африканского хирурга Бернарда, впервые пересадившего живое человеческое сердце. Я поняла, что мне тоже грозит инвалидность и потеря своего профессионально дела – я врач. Пришлось оставить работу в клинике и по настоянию моих детей переехать к ним в Москву.

    И здесь, в состоянии тоски по моей прошлой жизни, я занялась изучением современной литературы, что ранее мне было недоступно. И тут снова я натолкнулась на уже знакомое мне имя. В СМИ шла травля этого художника.

    Эта травля вновь обострилась и в наши дни. Постыдная роль обвинителей вылилась даже на экран. Обвинения произносили люди, осмелевшие после исчезновения Ю. М. Лужкова.

-         Очень много Церетели на улицах Москвы, – говорили они, подспудно не решаясь произнести «понаехали тут».  – Церетели понаставил везде  своих «монстров»!

 А монстров недавнего времени они ранее не замечали?

-         Посмотрите, что он сделал с Манежной площадью, - говорила мне

одна продвинутая москвичка, - понаставил на ней всяких зверушек…!?  И это – на фоне Могилы неизвестного солдата в Александровском салу!

-         Но, Александровский сад – это в прошлом место для прогулок около Кремля, а не место скорби, - возражала я. – И  – нет там никаких зверушек: там через фонтан в бешеном темпе  несутся кони! И не зверушки, а герои русских народных сказок, выполненные в бронзе, притягивают взгляды. И я бы тоже поплескалась в жаркий день в фонтане, погладила бы Красную Шапочку и Серого Волка, полюбовалась бы царевной и ребятишками, стремящимися попасть в освежающие водные струи. А вы, разве, нет?

 Моя собеседница подозрительно прищурила и без того узкие щёлочки глаз: вот ещё! Мне стало её жаль, не умевшую радоваться жизни.

      Москвичи привыкли к суровому статусу Александровского сада, где захоронен прах неизвестного Солдата и стоит обелиск идеологам коммунизма. Они привыкли к серому  однообразному асфальту манежной площади, на месте уничтоженных кварталов старой Москвы.

  И вот, на её окраине, на крошечном пятачке поселились весёлые, милые и известные  нам с детства персонажи. И теперь здесь звучит детский смех. Нам, пережившим аскетичность советского времени, кажется кощунственным детский смех и детская радость, завоёванная тем, кто лежит у стен Кремля…

    И снова эти неизвестно кто, не державшие никогда в руках куска глины и не знающие ничего о радости созидании, завопили о памятнике Петра: велик, несуразен, не любил Москву, хотя в ней и родился. Я думаю, что не любил из-за таких, как эти нынешние «борцы», как «преданный»  заместитель мера, требовавшие переноса памятника неизвестно куда.

   Моя внучка Машенька с великими трудностями моего перемещения, повезла меня познакомиться с Петром. Стоит он в центре Москвы и в центре своей Родины, в центре созданного им государства, окруженный Москвой и слившийся с нею навечно. Держит в руках штурвал России, превращающейся в великое цивилизованное государство. И нет у моей Машеньки никакого отрицания памятника. Он для неё есть естественная  неотемлимая часть Москвы.

     И опять вопросы. Почему? Почему в Москве не любят Церетели, а во всём мире его чтут и считают за честь сфотографироваться рядом с ним короли, министры, знаменитые писатели и поэты?

  - Как вы относитесь к памятнику Петра? - спросила я 90 летнюю уроженку Владикавказа.

-         Пётр Церетели? Он очень велик, он какой - не такой, – последовал ответ – Я ходила там по набережной, когда работала в Союзе советских писателей. Он выглядит ужасно! Монстр какой – то!.

Моя знакомая на пенсии 30 лет и видеть памятник не могла. Она трансформировала чужое мнение.

     Но я, кажется, решила загадку… Зураб Церетели НЕ ТАКОЙ, КАК ВСЕ!!! Он особенный. В нём живёт наш Кавказ! Он вносит в нашу жизнь своё видение нашей, российской истории. Он грузин, но лучше многих русских её знает. Он патриотичнее. Он ведёт себя так, что ставит в тупик многих, и что не удивляет жителей Кавказа – и Южного, и Северного. Он открыт людям. Он несёт в себе идею не зависти и злобы, а идею добра, пытаясь сделать этот мир теплее, ярче и добрее. Поэтому его работы так символичны.

   Вчера мне звонили скромные труженики Владикавказской библиотеки.

- Передайте Зурабу Константиновичу Церетели наше восхищение им. Мы все благодарны ему за его памятник детям Беслана, не нашедшим себе места на земле, а улетающим от нашей жестокости в небо. - Это ли не символ?

     Вспоминаю И.А.Крылова: «Завистники на что не взглянут, на всё поднимут лай. А ты своей дорогою ступай: полают и отстанут». Зависть к таланту была всегда. А талант сам по себе не проявляется. Для этого надо взять в руки карандаш и бумагу, холст и кисти, краски  и глину. Для этого надо уметь плавить стекло и высекать образы из камня, работать с бронзой и серебром. Как бы стало скучно на земле без творчества великих художников. И как мало этого творчества. Как не хватает Москве чудных фонтанов и нимф, ловящих пальчиком струйку воды!

 У меня создаётся твёрдое убеждение, что у нас сейчас идёт негласная война, направленная на уничтожение всех ростков современной нашей культуры, в том числе и работ Зураба Церетели, который сеет своё доброе искусство по всему миру.

     В качество культуры нам предлагаются суррогаты.  Вся эта братия, вдохновляемая неким Гельманом, ненавидит русское искусство, пытаясь заменить его перформансами (манерное, эпатажное  поведение перед публикой некого  «свободного» художника, например, несчастного голого Кулика без штанов и с верёвкой на шее, изображающего собаку, субсидированного всё тем же  господином Г.) или концептуализмом, предлагающим самим догадываться по типу «что бы это значило»? 

   Я не понимаю постмодернизм Малевича. В его философский «чёрный квадрат» я прячу всю мерзость человеческого общества. Я бы на его месте на чистый холст поставила бы точку:

              Точка! Ты начало, ты же и конец.

              Делу завершения и его венец.

              Ты ясней, чем дальше. И в тебя

              Вечность изливается, словно из ковша.

              Из тебя рождаются новые миры.

              И в тебя уходим постепенно мы. Ты

              Везде присутствуешь: в оде, на войне.

.                         Ставить точку принято на этой земле.

  Настоящих  картин Зураба я не видела. Хотя думаю, что он, несомненно, художник настроения. Он не  рисует застывшую жизнь. В этом его особенность. Но, утверждая импрессию, художник никогда не опустится ниже пояса.

  И так… Церетели – ДРУГОЙ! Церетели не только художник – импрессионист, могущий писать во многих манерах, в том числе и классической: он – великий скульптор - монументалист, признаваемый всем миром. Он мастер-импрессионист и в  работах со стеклом – витражи и эмали, с керамикой и  с тканями… Манера его работы принадлежит только ему. В этом – его особенность.  Это всё, что я знаю о нём. Я не искусствовед и рассуждать на эту тему не смею. Зато я могу смотреть и видеть, чувствовать и иметь своё мнение.  Жаль, что это мнение сформировалось не при непосредственном рассмотрении недоступных мне его работ, а только лишь на слабом отражении их в газетах и журналах. И это малая часть того, что я думаю о нём, как о великом художнике в эпоху которого мы живём.

 П р и м е ч а н и е:   Эти слова написаны мною год назад. Сейчас передо мною лежит прекрасная работа с его автобиографией, которую я читаю с большим интересом. Я рада, что моё представление о Зурабе совпадает с тем, что я читаю и вижу в иллюстрациях.

                                 Москва – Владикавказ, 2010 год

                                                        АНГЕЛЫ  СКОРБИ

       Аисты прилетели в калужское село Ульянова накануне Дня Победы. Они всегда прилетают сюда весной, кроме тех страшных лет, когда каждый кубический сантиметр пространства был пронизан металлом пуль, осколков снарядов и бомб в то время, когда здесь, на Курской дуге шли бои. Эти ржавые сувениры убийства и сейчас встречаются на каждом шагу в многострадальной калужской земле.

    В маленьком ульяновском музее милая хранительница прошлого, имя которой я не успела узнать, рассказывает о большой истории этого небольшого русского села. Под стёклами витрин лежат россыпи металлических цилиндров. Солдатские медальоны совсем не похожи на медали. В каждом таком цилиндрике должна была находиться бумажечка с именем солдата. Эти крохотные листочки или то, что от них осталось, тоже выставлены в витрине – маленькие тёмно-коричневые обрывки, превращающиеся в прах от одного прикосновения. Они похожи на остатки древних папирусов в музеях Египта. Святые посланцы прошлого, открывающие свои тайны нам, живущим, связывающие нас с владельцами этих горестных сообщений.

   Молодой мужчина, носящий странный титул «поисковика», представившись Сергеем Сухоруковым, рассказывает, как осторожно надо было извлекать эти весточки из времени страшной войны. Как сама природа  защищала одного из погибших воинов, приняв его в объятия  корней старого дерева. Или, как погиб вместе со своим конём воин – кавалерист. Он знал много таких, поражающих воображение  историй. Он, мне кажется, уже не может жить без своей особой тяжелой  и опасной работы. Он, как и другие его сподвижники,  пытается сохранить малейшие подробности былого Такие, как он, ее провозглашают стилем своей жизни пресловутую пепси. Есть ещё на нашей земле люди, способные  на этот тяжкий и печальный труд. Я бы назвала их АНГЕЛАМИ СКОРБИ…

   В своих поисках они перебрали руками тонны земли, они держали в руках каждую косточку, бережно очищая её от почвы. Это они организовали  достойное захоронение всех найденных. А как эти Ангелы скорби нашли  затерянные в бескрайних землях Калужского края  железные «конверты», посланные нам с поля боя?

   Всё началось с солдат воинской части, некогда размещавшихся здесь, которые натолкнулись на останки погибшего и похоронили его. Потом нашли второго, третьего… Их уже более четырёх тысяч! Подумайте только, четыре тысячи чьих-то сыновей, мужей, отцов!!! Поиски и похороны продолжаются и по сей день.

    В маленьком школьном музее среди груды покорёженного  военного металла я различаю знакомые мне с детства осколки тяжелых немецких бомб, снаряды зенитных орудий. У меня самой в детстве была  такая коллекция. Но мама не захотела держать её дома.

    Солдатские каски – целые и прострелянные, алюминиевые ложки… и  множество складных перочинных ножичков, входящих в экипировку каждого мужчины того времени. Точно такой был у моего отца.

    А в соседнем помещении уже собрались ульяновские ветераны. Ордена, медали, улыбки, рукопожатия, объятия, длинный стол с непременным русским стограммовым угощением м трогательными бутербродиками с маслом и с несколькими зёрнышками красной икры. Всё, как у всех!  Да и не совсем, как у всех!. Скажите, кто из Вас мог обнять в последние Дни Победы 90-летнего Ветерана войны? А мне такое счастье выпало! И эти старые по – сущности, но молодые  душой люди говорили  о своей и нашей Победе, о судьбах нашей Родины. Говорили с тревогой и надеждой. И не хотелось верить современным предсказателям о вырождении России, об отсутствии некой национальной идеи ( для меня эта идея ясна – сущность в Вере, Надежде, Любви), о неспособности русских людей самим решать свои проблемы. В них, в  этих наших проблемах здесь, в глубине России  разбирались не хуже, чем в роскошных залах Государственной Думы.

   В этом скромном музее, существующим вопреки всем трудностям, рядом с пожилыми моими соотечественниками была молодёжь. Жаль, что её было мало – стеснялись появиться на скромном  застолье. Но  наше молодое поколение живёт не в вакууме, оно впитывает в себя мысли и чувства своих отцов, оно  несёт дальше моральные устои, присущие русскому народу. Оно – наша надежда. Я уверена, что в эти печальные и радостные дни в тысячах русских селений говорили об одном и том же. Думали одинаково и одинаково верили в будущее, вопреки всему – верили.

     В это день в Ульяново открыли галерею портретов своих знаменитых земляков. Не фотографий, а портретов, заказанных настоящему художнику. И я любовалась своею подругой, пятьдесят лет помогавшей появляться на свет поколениям маленьких ульяновцев. Собственно говоря, Мария Николаевна Дорохина, моя дорогая Машенька, и была причиной моего трёхсоткилометрового путешествия в «глубинку». Она – моя одноклассница и моя однокурсница. Вместе с нею мы снова переживали Дни Победы 45 года, наше детство и нашу юность.

    А глубинка не такая уж глубинка. Истинно на ней держится наша Родина.

   А потом старенький школьный автобус повёз нас в деревню Колосово. Там мы попали на

похороны, скорбные, даже трагические. Посредине небольшой аллеи стояли четыре детских гробика. В них – аккуратно сложенные останки ещё десяти солдат из той пятой тысячи, которую собирают и сейчас ульяновские Ангелы Скорби. Я – врач  и, наверное, могла бы дать название каждой косточке. Но рассмотреть их было выше моих сил.

   Слёзы сами собой текли по моим щекам. Как и по щекам стоявших в скорбном молчании людей. Знакомые с детства траурные мелодии рвали душу. И я тоже в эти минуты эоронила в этих гробах без вести пропавших моих близких. И соседних наших мальчишек – армян, погибших под Моздоком, и украинца – отца моей близкой подруги. Здесь лежали и наши русские татары, русские кабардинцы, русские белорусы, грузины  и осетины и множество других людей, для которых, как и для меня, Россия была Родиной. Возможно, подумала я, есть среди павших и останки давнего врага. Как их различить? Перед вечностью и Богом они все были равны.

      Среди нас на траурной   церемонии присутствовали  три  особых человека – дочь, внук и правнук солдата, которого мы вместе со всеми опускали в землю. Василий Евстигнеевич Капустин из Ивановской области был один из десяти воинов, найденных в последнее время вблизи деревни Колосово. Наши милые  Ангелы с помощью других добрых  людей нашли его близких. И теперь они были вместе с нами. Какое скорбное единение!

    Что думала его дочь Альбина, которая потеряла отца в трёхлетнем возрасте? Какую горечь испытывал его внук? Если бы видели страдальческие глаза его юного правнука! Слёзы сострадании  текли из моих глаз и тогда, когда я печатала эти строки. В калужском пантеоне никто не забыт –  тысячи имён обозначены на мраморных плитах, окружающих печальное кладбище. И несколько портретов солдат той войны, привезённые сюда найденными родственниками. У меня нет сил читать их  фамилии. Я сама нахожусь в состоянии шока.

   Глава района Михаил Ильич Корнеев, подозреваю, что и главный организатор скорбного действа, произносит скорбную речь. Опустив глаза, замерли взрослые, старики, дети. Многие привычно осенили себя крестным знамением. Никто не уходил, несмотря на проливной дождь, плакавший вместе с нами. Что думали все эти люди в эти минуты? Кого вспоминали?

-               В прошлом году косточки были белые, как снег, - шепнула мне местная жительница. Она уже привыкла к этому ритуалу, совершаемому здесь время от времени.

Мне же хотелось прикрыть от дождя мальчиков  - солдат из соседней воинской части, несущих здесь почётный караул. Наверное, так же хотели бы прикрыть останки погибших своих детей их матери, защитить своих мальчиков, которые так и не стали взрослыми. Сколько же русских родов так никогда не появились на свет! Проклятые войны, которые порождают проклятые нелюди!

-            Когда же закончилось церковное отпевание, дождь прекратился и тишину неожиданно наполнили звуки радио, передававшего бетховенскую Лунною сонату. Вот, какая  она, наша провинция…

-         Когда на Ульяново опускается ночь, и в окнах скромных, я бы сказала - бедных сельских жилищ загораются огоньки, в полях, оврагах, в лесах, по берегам многочисленных речек и родников земли русской всё ещё продолжается бой. Рвутся неслышные снаряды, ревут неслышные танки, рассыпаются тысячами осколков бомбы. И погибают, погибают, погибают наши отцы, наши деды, наши прадеды. Война всё ещё продолжается…

             Я уезжала из одного из многих русских домов, приютившего меня в эти радостные и скорбные дни, уезжала от тёплых объятий своих друзей. Но часть моего исстрадавшегося сердца осталось вместе с ними. Сверкали новой краской и золотом купола, восстанавливаемых на калужской земле  храмов. На старой водокачке важно стоял белый аист. Кто знает, может он принёс с собою надежду?